791
БЕЛИНСКИЙ
792
нин», содержащую резкие нападки па крепо- I стное право, церковные обряды и т. п. В ун-те Б. сблизился с фплософско-литературным круж­ком Станкевича, позднее сошелся с Бакуниным, которые познакомил его с философией Фихте, а за­тем Гегеля.
В 1834 в «Молве» Надеж-дина появилась большая критическая статья Б. «Ли­тературные мечтания», об­ратившая на себя общее внимание. С этого времени Белинский систематически работает в «Телескопе» и еМолдо» (1834—36); после закрытия их делается фа­ктическим редактором «Мо­сковского наблюдателя» (183S—39); сотрудни­чает в «Отечественных записках» (1839—46), ставших благодаря ему самым выдающимся и популярным журналом того времени; наконец в «Современнике» (1846—48) Некрасова и Па­наева Белинский становится во главе западни­ков, ведя ожесточенную полемику со славянофи­лами и представителями так называемой «офи­циальной народности».
Лгизнь, полная с ранних лет .материальных лишений, срочная журнальная работа на бес­пощадно эксплоатировавшего Белинский изда­теля «Отечественных записок» подорвали слабое здоровье Б.: он умер 36 лет от туберкулеза. Вскоре после смерти Белинского была раскрыта деятельность кружка петрашевцев. Б, не имел к нему непосредственного отношения, но в бу­магах арестованных нашлось его знаменитое письмо к Гоголю. В течение всего следующего десятилетия имя Б. оставалось под запретом: упоминавшие о нем были вынуждены называть его глухо «критиком 40-х гг.».
Основным противоречием времени Б. (30-е и 40-е гг. 19 века) было противоречие между давящей реакционной николаевской действи­тельностью и теми условиями, которые были ис­торически необходимы для дальнейшего дви­жения феодально-крепостнической России по пути «европейского», буржуазно-капиталисти­ческого развития. Проблема «действительно­сти» (что следует считать действительностью и как относиться к ней) стала для Б. централь­ной проблемой. Над разрешением ее бьется теоретическая мысль Б. на протяжении всей его деятельности. Отталкивание от ненавист­ной, «позорной» русской современности и со­знание, что от действительности не отделаешься метафизическими туманами, что в пей, какова бы она ни была, надо жить и действовать, всту­пают в Белинском в непрерывную борьбу, об­разуя сложную и противоречивую эволюцию его философских и литературно-критических взглядов. Однако при всех колебаниях и проти­воположных решениях Б. остался неизменным западником, неизменным борцом против «ази­атского быта» крепостнической России. Тео­ретическим руководителем Б. в его исканиях была (последнее для того времени слово евро­пейской мысли) философия развития—немец­кая диалектика. В своей философской и кри­тической эволюции Б. прошел различные эта­пы немецкой философии—от идеалистических систем Шеллинга, Фихте, Гегеля до материа­лизма Фейербаха.
Первый период критической деятельности Б. (1834—36) протекал под знаком Шеллинга
(статьи «Литературные мечтания», «О русской повести и повестях Гоголя» и др.), затем Фихте (статья «Опыт системы нравственной философии А. Дроздова»). Б. первого периода—«романтик», пылкий поклонник Шиллера, в поисках «идеа­ла» резко отталкивающийся от «призрачной» действительности. Это выражается в его зна­менитом отрицании самого «существования рус­ской литературы». Исключение делается им из прошлых и современных ему писателей только для Державина, Крылова, Грибоедова, Пуш­кина и Гоголя,
Однако объявление действительности при­зраком, а идеала — действительностью дава­ло только мнимое решение проблемы. «Дикая враледа» Б. к «общественным порядкам» ни­колаевской России оказалась, по его собствен­ному признанию, «построенной на воздухе»: Бе­линский не находил вокруг себя никаких об­щественных сил, способных противостоять им. В поисках твердой почвы Б. на короткое вре­мя уступает реакции. Теоретическое оправда­ние этому он ищет в философии Гегеля, точ­нее в тех реакционных выводах, которые делал из своей системы сам немецкий философ, возве­дя в идеал прусскую монархическую государ­ственность. Белинский от «прекраснодушной борьбы с действительностью» приходит к пол­ному «примирению» с ней (конец 1837—40); в самодерлсавии начинает видеть единственно положительную силу, носителя просвещения, прогресса (статьи о «Бородинской годовщине», «Менцель—критик Гёте» и др.). Соответственно этому происходит полный поворот в его крити­ческих взглядах. Б. проповедует в это время самоценность искусства, требует полной «отре­шенности» его от политики. Пушкину-романти­ку 20-х гг. он теперь предпочитает «прими­рившегося с действительностью» Пушкина-реа­листа, «безнравственному» Шиллеру—«объек­тивного», «чистого художника» Гёте; резко осу­ждает современную французскую литературу за то, что она служит общественности и полити­ке; отказывает в «художественности» Грибо-едовскому «Горю от ума» как произведению «сати р и ч ескому».
Но «примириться с действительностью» этот «неистовый» демократ ,умственный «пролетарий» мог только в результате отвлеченного логиче­ского рассуждения. Самодержавно-крепостни­ческая николаевская действительность слиш­ком жестоко давала себя чувствовать. Б. ско­ро «проклинает свое гнусное стремление к при­мирению с гнусной действительностью», тор-«жественно отрекается от реакционных элемен­тов философии Гегеля. Он снова превозносит Шиллера в качестве «благородного адвоката че­ловечества», от увлечения Гёте переходит к ув­лечению французскими писателями, в частности к восторженному преклонению перед «социаль­ными романами» Жорж Сайд. Непрерывно на­растает политическая революционность Б.: он начинает «любить человечество по-маратовски»г становится горячим приверженцем идей фран­цузского утопического социализма—Сен-Симо­на, Пьера Леру, Прудона.
Однако то же стремление к конкретности, чувство действительности, которые оттолкнули его от «абстрактного героизма» первого перио­да, заставляют его порвать и с «маниловскими фантазиями» утопических социалистов. Клас­са революционного пролетариата, который смог бы начать борьбу за действительно социали­стическое переустройство об-ва, в России еще



Запрещено использование материалов в коммерческих целях.
Вся информация представлена только для ознакомления.